[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Фид вернулся за руль после часового сна, свежий настолько, насколько это было возможно после ампулы стимулятора и кружки холодной воды из последней фляги.

Кот сидел рядом с ним в кабине и бубнил направления, водя пальцем по засаленной карте. Голос у него окреп. Контрабандист, почуявший знакомую территорию, оживал, как оживает засохшее растение, если плеснуть на него воды:

— Триста метров прямо. Потом левее, вдоль обрыва. Увидишь бетонную стенку, это причал.

«Мамонт» продрался сквозь полосу прибрежного кустарника, и ветки хлестнули по лобовому бронестеклу с частым треском, как автоматная очередь. БТР качнулся, переваливаясь через гребень насыпи, и выкатился на ровную поверхность. Колёса загудели по бетону, чистому, ровному звуку после многочасового скрежета камней и чавканья грязи. Почти цивилизация.

Фид заглушил двигатель.

Тишина ударила по ушам. После одиннадцати часов непрерывного гула дизеля отсутствие звука ощущалось как физический удар, будто кто-то выдернул из головы провод, через который подавали белый шум.

Мир оглох. Потом, по одному, вернулись другие звуки. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий, похожий на звук высоковольтных проводов в сырую погоду. Крик птицы, одиночный, хриплый, как крик часового, который окликает темноту. Тихий плеск воды.

И красная лампочка на приборной панели.

— Критический перегрев, — Фид обернулся из кабины, и в его голосе звучало то, что звучит в голосе механика, когда он сообщает, что двигатель при смерти. — Охлаждайка ниже десяти процентов. Если я заведу мотор сейчас, через полчаса он стуканет. И всё. Приехали. В обоих смыслах.

Я встал. Колено привычно хрустнуло. Сервоприводы загудели, выпрямляя спину, которая за столько часов на жёсткой скамье задеревенела до состояния бетонной балки.

— Воду найдём здесь, — сказал я. — Для радиатора и для нас. Фляги пустые. Фид, Дюк, со мной. Остальные в машине, люки задраить.

Дюк проснулся мгновенно, как просыпаются люди, которые привыкли спать в местах, где промедление стоит жизни. Подхватил дробовик, передёрнул цевьё. Щелчок патрона, вставшего в патронник, прозвучал в тишине отчётливо и весомо.

Кормовая аппарель «Мамонта» опустилась с протяжным гидравлическим стоном. Бронированная плита легла на бетон, и в десантный отсек хлынул утренний воздух Терра-Прайм.

Запах ударил первым. Гниль. Тяжёлая, плотная, многослойная вонь разлагающейся органики, от которой к горлу подкатил ком. Ил, прелый и жирный. Сероводород, тухлояичная кислятина, от которой защипало в носу. И под всем этим, как басовая нота под мелодией, что-то сладковатое, тошнотворно сладковатое, знакомое. Так пахла чёрная слизь Улья в шахте. Так пахло дыхание мёртвой Матки, когда я всадил заряд ей в глотку.

Я сделал шаг наружу. Ботинки «Трактора» гулко ударили по мокрому бетону, и по ногам, через подошвы, поднялась вибрация.

Перк «Сейсмическая поступь» читал поверхность. Бетон старый, но целый. Армированный. Толщина плиты сантиметров тридцать. Под ней утрамбованный грунт, глина, скальное основание. Пустот нет. Хорошо. Значит, из-под ног ничего не полезет. Пока.

Бетонная площадка оказалась широким причалом, метров двадцать на тридцать, примыкавшим к берегу реки. Когда-то здесь стояли насосные модули, подключённые к магистрали водоснабжения. Ржавые крепления торчали из бетона, как гнилые зубы. Шланги, толстые, гофрированные, свисали с края причала в воду, похожие на дохлых удавов.

Я подошёл к краю. Фид встал слева, автомат на изготовку, ствол направлен в туман. Дюк встал справа. Посмотрел вниз.

— Ёп… — начал он.

— … твою мать, — закончил Фид.

Река была багровой.

Не красной или бурой. Багровой, как венозная кровь, как тёмное вино, которое разлили в корыто размером с проспект.

Вода двигалась медленно, лениво, скорее ползла, чем текла, и её поверхность была густой, маслянистой, покрытой жирной радужной плёнкой, которая переливалась в сером утреннем свете, как бензин на луже.

По всей ширине реки, от берега до берега, плавали туши. Дохлая рыба, вздутая, белобрюхая, с разинутыми ртами, которые заполнила бурая пена. Мелкие динозавры, компсогнаты или что-то похожее, скрюченные, с запрокинутыми головами, с оскаленными мордами, застывшими в гримасе предсмертной судороги.

Между тушами плавали чёрные островки слизи, студенистые, пульсирующие, и от каждого островка в воду расходились тонкие нити, похожие на корни, которые тянулись к берегу и вплетались в грунт.

Биомасса Улья. Река была заражена.

— Если мы зальём это в радиатор, движок стуканет через километр, — сказал Фид. Он сплюнул на бетон. — А если выпьем, сдохнем от кровавого поноса. Или от чего похуже.

Я не ответил. Смотрел на бетонный бункер водоочистки, который возвышался над причалом метрах в пятидесяти, у самого берега. Приземистое прямоугольное строение, серый бетон, плоская крыша с торчащими вентиляционными трубами. Построено на совесть, по корпоративным стандартам. Стены толстые, окон нет, только железная дверь.

Дверь была приоткрыта. Одна створка висела на верхней петле, нижнюю вырвали. Вырвали снаружи, и по краям металла виднелись борозды, глубокие, параллельные, оставленные чем-то, что имело когти и достаточно силы, чтобы выдрать приваренную петлю из стальной рамы.

Из тёмного проёма тянуло сыростью. И чем-то ещё. Тёплым, кисловатым, как запах из брюха больного животного.

— Внутри должны быть резервуары глубокой очистки, — сказал я. — Бетонные, герметичные. Если фильтры работали до того, как станцию забросили, чистая вода осталась в баках. Её хватит на радиатор и на фляги.

— Если, — повторил Фид. Он смотрел на вырванную дверь.

— Если, — согласился я.

Дюк молча перехватил дробовик поудобнее. Аргумент убедительнее слов.

Мы пошли к бункеру. Три фигуры на сером бетоне в сером тумане, и каждый шаг отдавался гулким эхом, которое улетало в реку и не возвращалось. Туман глушил звуки. Глушил мысли. Глушил инстинкт, который орал внутри черепа, что дверь, вырванная когтями, это не приглашение.

У проёма я остановился. Щёлкнул тумблером тактического фонаря на цевье ШАКа. Жёлтый луч прорезал темноту, упёрся в бетонную стену внутри, скользнул по потолку. Фид включил свой. Дюк тоже.

Три жёлтых конуса света вошли в темноту, как три пальца, ощупывающие незнакомую комнату.

Мы шагнули внутрь.

Бункер оказался большим. Потолок уходил вверх метров на пять, и бетонные рёбра перекрытий терялись в полумраке, куда не доставали фонари. Стены гладкие, литые, с ржавыми потёками от конденсата. Трубы, толстые магистральные трубы диаметром с моё бедро, тянулись вдоль стен, уходя в глубину зала, к резервуарам, силуэты которых угадывались в темноте прямоугольными тенями.

Потом луч моего фонаря скользнул по стене. И остановился.

Стена была облеплена коконами.

Полупрозрачные, размером с человека, они висели на бетоне, прикреплённые густой сетью тёмных волокон, похожих на вены. Их было много. Они покрывали стены, потолок, висели на трубах, свисали с перекрытий гроздьями.

Каждый кокон мерно пульсировал, сжимаясь и расширяясь с медленным, ленивым ритмом, и изнутри исходило тусклое красноватое свечение, слабое, как угли затухающего костра. В этом свечении бункер выглядел утробой, живой, тёплой, дышащей утробой чего-то, что переваривало содержимое.

Я замер. Фид и Дюк тоже. Три луча фонарей, три жёлтых конуса в красноватом полумраке, скользили по стенам, и с каждой секундой коконов становилось больше, потому что глаза привыкали к темноте и видели дальше, глубже, и конца им не было.

Сотни. Их были сотни.

Я подвёл луч ШАКа к ближайшему кокону. Медленно. Осторожно. Плёнка была полупрозрачной, и в жёлтом свете фонаря сквозь неё проступил силуэт.

Свернувшийся калачиком. Поджатые колени. Прижатые к груди руки. Голова, склонённая набок, как у спящего ребёнка.

Не динозавр. У силуэта были руки. Ноги. И остатки серого рабочего комбинезона с логотипом на плече, который я узнал бы в любой темноте, потому что видел его каждый день на спинах сотен людей на базе «Восток-4».